11:08 

ФФ

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Название: О посторонних и равнодушных
Автор: Ensdigry
Форма: миди
Пейринг/Персонажи: Доктор Ганнибал Лектер/Уилл Грэм (Hannibal NBC), Кларисса Старлинг
Категория: слэш, прегет
Жанр: ангст, драма, даркфик, мозгоебля
Рейтинг: up to NC-17(21)
Предупреждение: насилие, кинк, хирургия, нецензурная лексика, конебализм каннибализм

переписываю эту вот самую вторую часть, ибо!
апд: переписала и закончила. хотели оптимистичнее, а получилось как всегда как надо

иллюстрация\самостоятельный арт от талантища оку (кликнуть):



найденный в тц куриноголовый от деметры ивановны:




Я величайшее ничто,
Какое только было в мире!

Быть может ты лишь спишь и грезишь,
Хотя неспящим зришь себя.




От Молеха.


Дело очередного серийного убийцы, потрошителя – Джека ли, Тома ли, Билла ли (в одном Уилл был уверен – это не женщина) – никак не могло вылезти из ямы поперёк тропы; в ней намертво увязли и те, кто его вёл. Иногда Уиллу казалось, что вот! – он ухватился за нить – но в лабиринте нити переплетались так плотно, что превращались в кровавое полуночное кружево. Духи снов редко навещали комнату в новом доме – теперь там царил демон бессонницы, писки маленьких девочек, шёпот женщин и мужчин, безмолвие жертв – всех тех, что за многие годы выжгли свой ледяной след в мозгу Уилла. Этот след почти замылся – спасибо новообретённому дому и хозяйственной супруге, первой в своём роде. Но и таким, плоским и сглаженным, вносил беспокойство в жизнь по метроному. Он будил сны наяву.
А метроном ускорялся.
Джек требовал эффективности, Джек требовал производительности, со смертью жены Джек полностью ушёл в работу, и ожидал того же от других. Уилл же не просто последовал за ним, как рутинно шёл раньше, ковыряясь в мысленных утопиях одиноких психов, – впервые с памятной даты вышел в открытый космос чужого сумасшествия без скафандра. Минута в нечеловеческом вакууме возможна и без летального исхода. Но эта растянутая минута, грозившая перейти в две, три, четыре, скоро сравнялась с ходом реального времени: над документами жгло глаза, от злости на неуловимого никто бурлила кровь, в горле пересыхало – на языке закипали и испарялись проклятия.
Теперь он был человеком семейным, открыто семейным – о таких семьях можно и вслух сказать, и показать фотографию из бумажника. Это Молли, это Уилли, это дед Уилли, считавший, что Молли могла бы разыграть партию и получше.
Человеку открыто семейному сталкиваться с тем, что каждый день выпадало из папок и поисковых запросов, было словно внове.
Листы бумаги перебирались уже не его руками – чужими мужскими руками, на одной из которых то появлялось, то исчезало кольцо. Забывал надеть или забывал снять?
«Он» вырезал у женщин матку, у детей резал лица, мужчин же просто убивал, словно лишних свидетелей заодно. «Он» вставлял им всем в глаза сколотые зеркальца, повреждая роговицу. Вспоминалось дело о гигантском глазе – но в том замысле была эстетика, здесь – нет. Здесь была совершенно неэстетичная ярость, немой выкрик в спокойных зажиточных кварталах – не ждали-де?
Давным-давно существовало поверье, что перед смертью в глубине зрачка жертв запечатлевается убийца. В аккуратно снятых с мутной прозрачности глаза стёклах Уилл видел себя. И быстро прятал свои мгновенные фотографии в пластиковый пакет с вещдоками.
– Я не понимаю его. Я вообще уже ничего не понимаю. Словно стоит какой-то блок между моим мозгом и его мотивами: я не иду по нити, я просто продолжаю ткать бесконечные догадки. Джек, тебе лучше пригласить другого специалиста.
Конечно же, до того, как сошлись разноносые туфли и ботинки на общее собрание (сбежались, будто обезьяны на звериный сейм), он выслушал, как он хорош – даже сейчас. Конечно же, ему под нос положили недавнее освидетельствование, наколдованное Джеком, – что он годен для службы (с умилительной оговоркой «вне штата»), что его состояние можно назвать «стабильно удовлетворительным», и что всё, что ему нужно для счастья – чувство сытой справедливости. Держите полуголодных мангустов в корзинке поближе к сердцу, чтобы спастись от мокасиновых змей.
Что разноносые туфли, что ботинки – чаще он разглядывал не обувь чужих людей, а стены, контуры и пол в сетках трещин. На покрытии прорезались всё новые царапины, которые непременно вели вниз – в одном направлении. К доктору Ганнибалу Лектеру, что коротал дни в террариуме клиники для умалишённых преступников, там, где когда-то довелось сидеть Уиллу Грэму.
– Дело лучше передать другому? – Джек нахмурился на эхо болезненного бреда канувшей в лету давности. – Других нет, давно пора это понять.
Однажды события повернулись так, что другой нашёлся – навязалась, казалось бы, совсем девчонка, хоть и старше той самой стажёрки, но из-за подпалённых рыжиной волос терявшая лет пять – Кларисса Старлинг, новый агент.
В тот день Уилл просто зависал над бумагами – увы, к всполошённым снами мыслям в нагрузку доставалось большое количество шершавого мусора, деловых рыб, отчётов за подписями и без, пустых листов, в которые должны были врастать рапорты, описания мест преступления и психологические портреты.
Когда Джек зашёл вместе с ней в кабинет, Уилл неожиданно для себя привстал – давно не видел новых лиц. Юница. У неё рыжие волосы, пронзительные глаза-бритвы в бледном лице, её череп – крытый фонарь, в котором горит огонь. Уилл сразу почувствовал в её позе претензию на борьбу. Чуть сходной с мужской пластикой она напомнила ему женщину, которую он знал.
Голос у неё был резкий, но прикрытый – она сдерживала его силу в скромном помещении – и после обмена односложными любезностями они протянули друг другу руки одновременно. Несмотря на её приветливую улыбку, Уилла поразила собственная уверенность в том, что он ей неприятен.
– Я – один из немногих сотрудников-женщин в вашем мужском царстве, – улыбнулась она. – Кларисса Старлинг.
– И каких достойных, – помахал пальцем Джек, – одна из лучших выпускниц Академии.

***


Уилл задумчиво прожёвывал челюстями пасту, а ребёнок – порой Уилл называл его именем, ребёнку не принадлежавшим, – ребёнок накручивал на вилку бесконечные петли макарон, а потом стряхивал их обратно в тарелку. Раз за разом, вот уже десять минут кряду.
– Перестань, – сказал Уилл, обращаясь к полу.
– У тебя проблемы? – спросила Молли, когда они лежали в одной постели. Уилл уже которую ночь подряд не мог заняться с ней сексом – возбуждение ненадолго приходило лишь от чистой механики – и от этого готов был отдать что угодно изнутри себя, лишь бы как-то прикормить и сделать послушным, а затем отослать прочь копившееся в тёмной спальне разочарование.
– Проблемы, да, – честно признался. – Эта работа… не идёт, трупов всё больше, а в спину дышат конкуренты.
А может, и не неприятен? Может, он выдумал сам для себя, и его стены – единственные в мире стены.
Улыбнулся немного смущённо, потёр устало веки, и выбрал точку под левым ухом жены.
– Так откажись от дела. Тебе нужен покой, может, отправят на реабилитацию – я могу подтвердить Кроуфорду, что ты не здоров. Так нельзя.
Уилл хмыкнул неопределённо – ни да, ни не, ни «подумаю об этом завтра». За завтраком он тоже изображал сомневающегося Томаса, а потом решение оттягивалось за границу обозримых времён. Когда он уезжал от них, то больше чем на день – а Молли звонила ему сказать, что любит, а Уилли бубнил в трубку, что дедушка («папа моего настоящего папы») подарил ему пони, дедушка подарил ему удочку, дедушка подарил ему хаунда. А не подарил ли тебе дедушка ружьё, которым ты избавишься от невесть откуда взявшегося отчима, хотел спросить Уилл, но держал себя в руках.
Агент Старлинг работала в кабинете, дальнем от его, но они всё равно виделись – не просто за кофейным автоматом – а на генеральных выступлениях подведомственных тел под руководством Джека Кроуфорда. Он заставлял Уилла делиться с ней наработками, принуждал её говорить то, что ей было известно. Потом они чуть сблизились, хотя друг от друга их отчуждала невидимая стена: Уилл знал, из чего сложил свою часть ограждения. Проводили дни вместе за монотонным трудом, множа грязные от кофе кружки, – проверяли базы данных по рецидивистам, по содержавшимся в психлечебницах, по единожды осуждённым с похожим почерком, что уже гуляли на свободе. И даже они оба, складывая найденные цветные камни, получали фрактальный лабиринт с повторяющимися деталями, без входа и выхода.

Он вошёл в многосумрачное царство седьмого сентября (когда вышел, сказать не представляется возможным) – доктор Чилтон крайне неприятно улыбнулся и вызвался проводить Уилла до входа в самую тёмную обитель. «Крайняя камера, сложно заблудиться», – реконструктивная операция оставила на его лице не слишком заметный шрам, но вот характер Чилтона нервически изгадился. Он отрывался на всяком, кто задевал его словом, делом или присутствием, даже напоминал об уязвивших его событиях – и всё это было лишено прошлой изящности, которую тогда Уилл едва ли сумел оценить.
Уилл сделал несколько шагов и остановился. Доктору Лектеру не выделили отдельного крыла, хотя, насколько Уилл мог видеть, камеры рядом с крайней были свободны, а та не зарешечена, а застеклена – ни один манёвр заключённого не мог укрыться от всевидящего мерцающего ока. Приход чужого взбаламутил вязкий психический мирок и обратно полетели проклятия, возгласы, за прутьями зашевелились одинокие тела. Уилл вдохнул и на одном вдохе прошёл весь путь – по трещинам от линии «не пересекать без особого разрешения» до террариума. Против слабо бликовавшего стекла заботливо высился стул со сбитыми внизу ножками. Уилл сел на него аккуратно и внимательно и лишь потом бросил короткий взгляд на заключённого.
У Доктора Лектера нечеловечески блестели глаза.
Уж лучше старые добрые прутья решётки.
– Всё тот же лосьон для бритья, – просипел он, словно потерял несколько зубов. Может, оно так и было – Уилл не вглядывался, снова смотрел влево и вниз. Ярость Чилтона вполне могла найти физическое применение – в своей клинике он был хозяин и барин – и в памяти всплыла судьба доктора Гидеона. Даже думать об этом было противно.
– Я… стабилен в своих привычках, – Уилл прокашлялся.
– Да я уж вижу, – как-то совершенно хулигански, не в себе, произнёс Ганнибал, отчего Уилл изумлённо посмотрел прямо на него – на запавшего внутрь, на покрытого желтовато-грубой кожей от плохого (непривычного?) питания, на болезненно блестящие белки глаз, на его голубоватую тюремную робу, перекликавшуюся с костюмом цвета голубой стали, в котором он однажды появился перед Уиллом – и захотелось отряхнуться и уйти. Зачесалось внутри, защекотало и вновь свернулось калачиком и отупело. Как всегда, от самого Лектера не ускользнуло то, что Уилл тщательно вдавливал в себя.
– Не очень подходящие условия не то чтобы для саморазвития, даже для поддержания себя в форме, – Ганнибал повернулся и театрально оглядел камеру – пустое больнично-белое помещение со старым санузлом. – Я попросил книги – мне отказали. Я попросил бумагу и мягкий карандаш – мне отказали.
– Я сделаю так, чтобы тебе дали книги и бумагу, – Уилл старался говорить нейтрально, не задевать.
– У тебя теперь власть, – Ганнибал подошёл к стеклу вплотную и уставился не моргая. Уилл понимал это, даже пялясь в точку под левым ухом, в трещину на полу, в раковину-нержавейку; он понимал это каждым прянувшим на коже волоском.
– У тебя теперь власть, – повторил Ганнибал. – Так зачем ты пришёл, Уилл Грэм? Уж не помочь ли мне? Подбросить мне книг, цветных карандашей, принести мне репродукций, чтобы я мог украсить ими свой нынешний дворец?
Реплики на подаче были слишком мелодраматичны, как с театральных подмостков – хватит выставлять себя жертвой – билась жила в голове. И всё-таки прятало за этим глаза беззвучное понимание.
– Нет. Я надеюсь, что это ты мне поможешь.
Ганнибал качнулся на носках взад-вперёд.
– Ко мне приходит человек, который посадил меня в клетку четыре на четыре, и просит о помощи. Не буду вдаваться в этическую сторону вопроса. Спрошу иное: отчего ты думаешь, что я – в своём, по выражению светила Чилтона, «психопатическом безумии» – не то чтобы хочу, а могу тебе помочь?
– Ты необычный сумасшедший. Ты псих, у которого всё в порядке с головой, – процедил Уилл и вдруг почувствовал, впервые за долгие месяцы, тихую пульсацию жизни – в каждой клетке, из которой было слеплено его медленно увядающее тело.
– Это сложное дело, – сглотнул, – как раз для тебя.
Ганнибал замер у стекла, за десять сантиметров до гладкой поверхности, и снова вбуравился в Уилла.
– Материалы дела можешь положить сюда, – резко, чуть было не заставив Грэма вздрогнуть, справа выехал ящик для передач.
– В следующий раз без этого чёртового одеколона и запахов семейной жизни. Нет сил лелеять добродетели – так хотя бы позаботься о чистоте тела, Уильям.
Уилл взвился, и раздражённо кинув в пустую полость копию дела, пошёл прочь, пожалев для Ганнибала прощального взгляда. Ганнибал провожал его глазами, пока хватало поля обзора, после чего подтянув к себе ящик, облепил папку руками и коряво улыбнулся.

***


Балтимор – большой город под вялокипящими облаками, над пузырящейся от воды почвой, вечно влажный, а зимой осыпающийся редким мокрым снегом. Каждое второе лицо, что вы видите на улицах и вне их, – чёрное, каждое третье – тоже чёрное. Каждое некое лицо, независимо от цвета и выражения, замешано в неких тёмных делах – пятая часть населения топчет влажную балтиморскую пыль у черты бедности. Светлый и даже приятный на севере, город теснится и сплющивается с запада и востока, зажимая себя в тиски бетона и Чесапикского залива – стоя лицом к нему, понимаешь, что отсюда – только скользя и прочь по стальной воде. Прочь от осыпи старых заводов, обмылка древней и гордой мэрилэндской колонии.
Северные районы полнятся теми, кто сумел преуспеть в жизни. Но даже из-за крепких стен северных кварталов их достала беда – в стоящем чуть поодаль от остальных доме найдена очередная семья с остекленевшими глазами, из которых Уилл пинцетом доставал осколки покрошенных по всему дому зеркал.
Он во второй раз уже был здесь – в первый окунулся в плотный ужас, сгущавшийся на лицах жертв. Ко второму посещению остались лишь следы ужаса – сбитая мебель, чужие отпечатки и незаплатанные зеркала. В их пустых выколотых глазах на фотографиях он ожидал увидеть кого-то ещё – потому что его не покидало ощущение не присутствия, а преследования. Уже не в первый раз. Были ли то неупокоённые души или просто бродячие собаки, шатавшиеся вокруг дома – неизвестно. Разложенные на столе фотографии не помогали прозревать сквозь чужой предсмертный кошмар и собственную паранойю.
Он резко развернулся и нашёл позади лишь пустоту. Вот только от «иного» сам воздух жужжал. Между позвонками пунктирно впился игольчатый страх и неприятие – Уилл ожидал увидеть кого угодно, даже убийцу, но выйдя на середину двора, увидел малютку Старлинг в изгвазданных осенней грязью туфлях и в землеустремлённом пальто. Она стояла на детской площадке как вкопанный майский шест, светила рыжиной и смотрела на приближавшегося Уилла загадочно и непроницаемо.
– Решила проверить, как дела у места преступления? – Уилл спрятал сразу начавшие мёрзнуть руки в карманы куртки.
– Осматриваюсь, – ответила она, – а ты?
Кажется, с самого момента знакомства между ними наметилось странное соревнование. В этом соревновании было два достоинства – оно было сложно и бессмысленно. Двоих среди осеннего тумана окутали чудные запахи гнили и прели, и меж ними нелишним был бы выстрел стартового пистолета.
– Может, зайдём куда-нибудь перекусить? – спросил Уилл. – Дом на отшибе, но на улице внизу есть неплохое место.
– Почему бы и нет, – безразлично пожала плечами Кларисса и поёжилась, зашевелилась в пальто, словно озябшая собака в сбористой шкуре.
Они сошли вниз бок о бок, женщина что-то рассказывала об академических буднях, а для Уилла всё это было днями далёкого прошлого, и он внутренне ужаснулся – каким же старым он, выходит, был. Ощущал себя неспособным поддерживать светскую беседу, а при попытках вырулить к текущему делу, получал недвусмысленные предупреждающие знаки. Тёмные углы, крытые паутиной, в которые можно было спрятать вновь обрящённую социальную неловкость – вот что он искал по обе стороны от тропы, ведущей к главной улице. Неподалёку, в районе Оуэн Миллс, стояла Балтиморская клиника для душевнобольных преступников, где было много подобных углов.

Только когда они сели за столик, и молодая официантка принесла им сэндвичи и кофе, Кларисса хмыкнула:
– Ты у Джека любимчик. С тобой полезно общаться.
– Очень странно, – сказал Уилл сэндвичу. – Я думал, я его больная мозоль.
– О, – она схватила валявшийся сбоку флаер и начала его рассматривать. Разговор замер, и продолжился внутри головы Уилла. К монотонному многоголосию подключались всё новые люди. Собеседница его ничем не прерывала – ни звуком, ни жестом.
– Если же Джеку теперь нравится чувствовать боль… – Уилл остановился, потому что произнёс это вслух ненамеренно и осознал, что всё это время Кларисса смотрела мимо рекламного огрызка на него, изучала и видела, как дёргается его лицо каждой мыслью, как оно сереет, и как он сам окукливается изнутри. Уилл смутился и даже немного расстроился – словно бы подвергся нежелательному сеансу психоанализа, который вывел его внутреннее инферно сквозь игольное ушко на божий свет.
– Всё очень сложно, – подобралась она. – У меня непростые отношения с детством и с тем, что идёт после. Я всё время что-то пыталась доказать отцу. А теперь Джек мне – как отец, и я пытаюсь доказать ему, что достойна занимаемого места, что я пришла не просто так. Ищу маньяка не столько потому, что мне отвратительны его действия, и я хочу это прекратить. Ищу, чтобы «отец» меня заметил, чтобы гордился мной, посмотрел на меня.
– Мне знакомо это чувство, – Уилл сначала помолчал – не знал, чем и надо ли платить за подобную нежданную откровенность. Наконец решил, что оставить такое без ответа – не по-человечески. Он не просил этого, но не был против.
– Если мы будем внимательнее, будем, – замешкался, – советоваться… то скоро мы поймаем этого ублюдка.
Кларисса оглядела его непрозрачным взглядом – словно бы надела тёмные очки.
– Какое чувство тебе знакомо? То, что ты хочешь поймать убийцу, или про «отца»?
– Я не помню ничего особенного про своего отца, – вдруг опомнился Уилл и поставил пару стражей у входа в лабиринт.
Кларисса пожала плечами.
– Извини, я привыкла быть откровенной.
Но Уилл тут же понял, что это не так. Она поступала в соответствии с собственными намерениями, сначала внушая ему доверие, затем подсовывая ему вопросы, на которые она давно уже прицелилась. Но зачем ей такие наивно-хитрые и топорные трюки, едва ли достойные мастера иллюзий Боско?
– Вкусные сэндвичи здесь делают, – она заправила выбитую из хвоста прядь за ухо, и иллюзия Боско рассеялась – против Уилла сидела женщина, о которой он отстранённо подумал «хорошенькая», немного суетливая сейчас, но явно умеющая сидеть и ждать, и совсем молодая – она выглядела моложе Мириам Ласс (хотя нет ничего сверхъестественного, чтобы выглядеть свежо, не сидев два года в плену у врача-психопата). Одинокая, бросившая родной дом, чтобы брать приступом кабинеты ФБР, один за другим. Уилла окатило сочувствием – ещё один замерший посреди брода путник, сносимый тёмными водами.
Женщина, которую он знал тогда, говорила о том, что вода заливает ей ноздри и рот, что она не может вдохнуть.
Ещё раньше он сам был водой, проливающейся и отдающей себя земле каждую секунду.
Кем будет она?
– У тебя есть какие-то мысли по поводу личности преступника? – клином вошла она в беснующееся воображение, и теперь возвышалась над рекой, как маяк, и тьма огибала её.
Уилл рассказал ей то немногое, к чему пришёл. В ответ она поделилась теми крохами, что насобирала по местам преступлений. Аура соперничества и вызова, окружавшая её, никуда не делась, но теперь от неё исходило тепло, и Уилл пригрелся. Расстались они более душевно, чем встретились.
Пейзажи упрямо складывали бетонные картинки, всё ярившиеся к юго-востоку: весь север был облицован осенней хлябью и серостью, но когда мчащийся поезд вдруг догнал убегающую линию между светом и тенью, в вагоне стало душно. Замерев между грузной женщиной и не менее грузным тёмным мужчиной, он щурился от пробивавшегося сквозь людские тела внезапного солнца – бликовали часы, бликовало обручальное кольцо, один раз так резанув собранным светом по сетчатке, что Уилл снял его и положил в карман. Теперь поезд был похож на длинную солнечную колесницу, везущую светило вдоль когда-то зелёного мира. Не ласкового и не приветливого, не беседки для ангелов и не демонической трапезной. Всё природное спокойно свершалось на чужих глазах, и Уилл ещё раз задумался о причинах, которые побудили «его» дополнять глаза кусочками зеркал – некоторые из жертв были ещё живы, когда «его» рука заботливо и жестоко помещала стекло в углубившиеся от ужаса глазницы. Зачем крошить свои отражения? Или «он» лихорадочно множил их, не в силах оторвать от себя взгляд?

***


Уилл сел, засунув руки в карманы брюк.
– Благодарю, Уильям, ты исполнил мою просьбу. – Лектер с видимым наслаждением потянул воздух. – Но не до конца. Запах хлопьев с молоком, лепёшек на сливочном масле, отутюженной рубашки – ты принёс с собой свой новый дом.
Господи, да это было несколько часов назад. Он перелетел через половину штатов, и до сих пор благоухал, как пшеничная лепёшка?
Он представил на миг мир, стоящий вокруг тарелки, светло-русого ребёнка, который теперь наверняка ковыряет хлопья, фасад Молли, именно фасад, неживой, как у здания и подлетающие в шкворчащем масле оладьи – вечные, стойкие, мгновенно засыхающие – словно написанные темперой.
Уилл готовил лучше Молли, и этот факт примирял его с её достоинствами.
– Раньше ты пах особенно – и сильно, и тонко; то сладко, то горячо, теперь от тебя разит страхом. За себя, за свои новые ориентиры в жизни.
Страх за других – свидетельство того, что твоя терапия провалилась, доктор, – но Уилл ничего не сказал. Хорошо, что Ганнибал не знал, кому принадлежали все запахи на нём, хорошо, что он никогда не увидит этих людей, не коснётся их.
Лектер сделал маленький круг, насколько ему позволяло «камерное» театральное пространство, потом развернулся лицом к зрителю – руки за спину, голова чуть вперёд, покачиваясь, словно змея перед прыжком.
– У того, кого ты ищешь, не было полной семьи. Он часто переезжал, нигде не мог закрепиться, шёл за высокой фигурой, в лицо которой не смел взглянуть. Или же высокая фигура не снисходила до того, чтобы на него посмотреть. Да. У него есть проблема – он бы хотел, чтобы люди видели его таким, какой он был бы, а не есть.
– У него уродство? – встрепенулся Уилл от не раз приходившей ему в голову мысли и подался вперёд.
– Может и да, а может и нет. Разве ты уродлив, Уилл? Напротив. Но разве тебе нравится, как на тебя смотрят?
Голос звучал совсем рядом, потому что Уилл двинулся на стуле к стеклу, не желая упустить важное слово.
– Ты тоже смотришь на него и не видишь, что он пытается показать, Уильям. Бродишь по местам преступления, как одинокий призрак, а ведь он следит за тобой каждой парой своих бесчисленных глаз, – Лектер издал смешок, словно был доволен витиеватым пассажем.
«Я теряю навык», – думалось, – «такой помпезный ребус я бы раньше мгновенно разгадал».
– Что-то ещё?
– Ничего. Я не могу делать за тебя всю работу, Уильям, мне за это не платят.
– Какие книги тебе нужны? – спросил Уилл устало, надеясь выторговать ещё немного времени и информации.
Ящик справа снова вылетел со зловещим скрежетом.
– Я положил туда список необходимого. Лист туалетной бумаги на самом дне – иной у меня нет. Забавное положение вещей: им бы убить меня или позволить мне читать книги – но этот мир сложен из полумер.
Уилл приблизился к ящику и заглянул туда, присев для удобства, – и правда, пластом, словно прилепленный к дну, покоился исписанный аккуратно-витиеватым почерком лист. Он подумал, как это выглядит с места Ганнибала: колеблющийся, взять или не взять, бывалый агент, у которого от предвкушения (подобного предвкушению контакта с иноземной расой) жилы ломит.
Он подцепил лист пальцем, вытащил его из ящика, и тот шумно схлопнулся, скрылся из виду. Пробежался взглядом по плотному списку – Овидий, Данте, Гёте, Манн, гомеровы гимны, исторические трактаты, последние издания по психологии и психопатологии, «Вестник хирургии», подписка на «Татлер». Книги по медицине, психологии, кулинарии.
– Ты же не думал, что я зажму тебе ящиком руку и отгрызу её? – его путешествие от ядра земли к жёлтой прессе прервал знакомый шелест.
– Ты выглядишь не очень сытым, – натужно рассмеялся Уилл. – Хотя на моих костях и есть-то нечего.
В зрачках Ганнибала заворочалась большая тень, вместительная и жадная. Уилл вдруг обнаружил, что так и застыл на коленях рядом с ящиком, упираясь одной рукой в стекло, чуть запотевшее с противоположной стороны – Лектер тоже опустился на пол, и было неясно теперь, кто из них за стеклом.
– Ты давно и надолго перебил мне аппетит, Уильям.
То были его последние слова в тот день.



Три сна Уилла Грэма.

Это был первый сон в тот день.
В этом сне наконец-то показалась предвозвестная лету весна: яркая, пляшущая на дне чужих глаз разноцветными брызгами. Голова кружилась от счастья. Он смотрел поочерёдно то в одни глаза, то другие – во вздорные и упрямые, старые и молодые, все в искрах.
Она воскликнула:
– Я нашла арену!
Там, среди мха и чащовника, под присмотром тёмных елей и в оплётке лишайника, лежал плоский камень. Все они встали рядом с ним, горячим от недавно ушедшего на запад солнца. Самые молодые – некоторые совсем дети, едва научились ходить – заплясали на камне, весело обжигая ноги. Он был уже не так молод, его делом было наблюдать за ходом времени. На запад – он проследил за солнцем глазами, как оно скатилось за землю, громыхая, словно чугунная голова.
– Темно.
Под камнем занялся свет – по периметру, пуская тонкие лучи сквозь мрак. В этих лучах светилась мошка, летучие жуки, мотыльки-однодневки.
– Пойдём домой, – потянула она его за руку. Знакомые люди за плечом зашептали, заворчали, в конце концов, подняли невообразимый гам. О чём они говорили? О том, что пора идти домой – словно был у него какой-то дом, словно они были родными ему по крови. Смешные. Слишком тёплые.
– Я подожду.
Они успели убежать, до того как полегли все мыши в траве, до того как замертво упали мошки, жуки, светляки и прочий гнус. До того, как замолчали бродившие окрест безглазые волки и прыснули прочь чьи-то копыта. Он уселся на траву, в которой уже ничто не шевелилось, и воздух встал столбом, и волосы у него тоже встали. Но ему было тепло, несмотря на плотный холод и тьму дальше и вглубь земляного покрова. Тепло обвивало щиколотки, щипало за бёдра, и он, повалившись на землю полностью, засмеялся. Сквозь дрожащие веки ему было видно, как приподнимается камень, и огненный свет наползает на волглые травы.

***


Это был второй сон в тот день.
На ней были чулки и короткая юбка – и больше ничего. Даже во сне он удивился – как банально-то для его сна – и потом подумал, что это необязательно сон. Может быть, вовсе не сон, а просто недоверие к происходящему.
Она тёрлась об него, как несытая кошка – дай, дай. И он с удовольствием сжал её в руках, такую горячую и сходящую с ума от одиночества. С ней было не то, что с женой – заслуженный доступ к телу, и не то, что с другой – подарившей ему удовольствие ради плевка спермы, и не то, что с другими до них.
И не так хорошо, как бывало, – иначе хорошо.
Он действительно желал, и ему отвечали. Он ею упивался: юбка шелестела и наползала, но некогда было снимать. Вдруг сон закончится на том моменте, когда его огрубевшие от чёрной работы пальцы потянут молнию? Запутаются в разрезах? Не коснутся влажного тепла?
Пока не коснулись; выдышался в её тёплый рот, услышав, как дверь номера открывается и у кровати встаёт третий.

***


Это был третий сон в тот день.
В нём ничего не было, кроме проезжающих по мосту машин, дыма под гольдберговские вариации, да красных лент от прошедшего салюта, вздымающих спины над неспокойной водой. Он швырнул окурок в воду, и нитяные драконы зашипели.
- Нельзя оставлять столько следов. Столько запахов. По ним тебя легко найти.
Натянул капюшон от дождя сильнее, свистнул запаршивевшему от возраста Уинстону. Пёс забрехал радостно, замахал хвостом.
– Ты меня из-под земли достанешь.
Пошёл вдоль по мосту, вжимаясь в ограждение при виде габаритных машин, разносивших дождевую воду на метры вокруг. Над головой вырос зонт-гриб с тёмной шкуркой, и оставалось только смиренно вздохнуть.

***


– Придётся поблагодарить тебя, Уильям, – в по-восточному узких глазах Ганнибала замерла ирония, – мне принесли книги, мне принесли бумагу для рисования, разрешили украсить комнату. Я занимаюсь чтением Овидиевых «Метаморфоз».
Уилл издал неопределённый звук, не зная, что он хотел этим сказать – что слушает, что просит продолжать, что рад или желает спросить, чем рисует – углём, серебром и кровью?
– По Овидию женщина получает больше наслаждения в любви, чем мужчина. Твоя жена получает от тебя наслаждение, Уильям?
Уилл сидел молча, думал о том, что новый – с издевкой и уязвлёнными тычками – формат общения должен был бы его успокоить, но он, напротив, настораживал. На прозорливые провокации решил не вестись, лишь стирал ноготь о ноготь спрятанной в кармане руки. Ганнибал не останавливался: правил ловко между ремарками, одна грязнее другой.
– Выяснилось, что Миггз, мой грубый сосед, любит кидаться спермой. Ты не пострадал?
– Нет. Думаю, я не представляю для него интереса.
– Хм, и правда. Ты сейчас едва ли соблазнишь даже очень одинокую женщину, Уильям.
– Может быть, мы перейдём от темы человеческих отправлений и влечений к делу, доктор Лектер? – с нажимом произнёс Уилл, выпростав руки из карманов. Отчего-то этим рукам очень хотелось что-то смять. Ганнибал тщательно огладил свою голубоватую форму, развернул плечи, всё ещё полные тайной силы – каждое утро отжимания, пресс, физические упражнения на ловкость и скорость. Пестование остатков былой мощи.
– К делу, хм. Есть подвижки? – Лектер встал боком и начал рассматривать репродукцию (“ - «Демиург» Блейка, Уильям”), больше не поворачиваясь к собеседнику.
Уилл прочистил горло от инистых кристаллов напряжения.
– Я укрепился в мысли, что этого человека одолевают комплексы, завязанные на внешности. Он испытывает яркое влечение к женщинам, но внешность представляется ему помехой. Это такой дефект, из-за которого контакт с людьми вдвойне сложен – может, проблемы с речью. Его мучит нереализованная потребность в социальном, семейном счастье, коего ему не суждено. Пока. Он ждёт какого-то определённого момента, но не пассивно ждёт – а убивает. Складывает себе… Он откуда-то знал каждую из вырезанных семей, знал обстановку; в ночь перед резнёй непрерывно наблюдал за жертвами. Может, знаком с китайской культурой, потому что…
Умолк. Умолк, зацепившись за ощущение, что озвучивает вторичные мысли, проговорённые не им и не здесь.
– Прекрасно, – Ганнибал, кажется, не желал идти на контакт. Уилл посмотрел на рисунки, горделиво занявшие одну из стен.
– За умывальником европейский город, – испортил он затянувшуюся паузу.
– Это Флоренция. Палаццо Веккио и Дуомо. Сценка из Бельведера.
– Все эти детали нарисованы по памяти?
– Память нынче заменяет мне глаза, Уильям, кажется, я тебе об этом когда-то говорил.
«Дворец», – вспомнил Уилл день откровений, решающую трапезу и последовавшую кровавую жатву. Вспомнил на секунду, как колодец приоткрыл, – и захлопнул его быстро, ощутив резкий ржавый запах.
– А там распятие? Средний крест пустой.
– Это Голгофа после снятия с креста. Это на самом деле то, что получил разбойник, которому был обещан рай, когда убрали пасхального агнца.
– Что же он получил?
Ганнибал не ответил. Тишина снова опустилась на лабиринт.
– Как он выбирает своих жертв? – спросил Лектер так внезапно, что Уилл сначала не понял, о чём.
– Как только ты поймёшь, как он выбирает своих жертв, ты выберешься наружу.
Уилл поиграл желваками – он никак не мог выбраться даже из предыдущего настроения, но и такая смутная и размытая подсказка уже пробудила что-то в его сознании. Но оно ворочалось там снуло и вяло, не словами и не образами, а предчувствиями образов, и снова подумалось, как он преждевременно отупел от всего, что когда-либо подкидывала ему жизнь. Наивный Джек, полагавший, что в координатах его воли тела двигались быстрее и эффективнее. Грэму едва ли хотелось напоминать ему о существовании иных систем расчёта, и тех, в которых тела бежали прочь, ныкаясь по углам, пряча опалённые темнотой зрачки за тонкой кожицей век.
– Я ещё не совсем понимаю, – честно сказал Уилл, – но чувствую, что должен тебя за это поблагодарить.
– Поблагодарить… – ухмыльнулся Ганнибал. – Я – не сумма чьих-то влияний, Уильям, – помнишь, ты когда-то сказал мне это? Ты не можешь прикармливать меня, формируя условные рефлексы, чтобы я жил тебе во благо.
– Что верно и в случае со мной.
– «Тогда потихоньку сунул зерно мне граната он в руку, — сладчайшее вкусом, и, против воли моей, проглотить его силой заставил», – продекламировал Лектер, снова смотря Уиллу в глаза и не моргая. – Punica Granatum.
– Чем ты меня только не угощал, – Уилл автоматически поводил рукой перед глазами, развеивая гипнотический эффект взгляда напротив. Встал и на «Всего хорошего, доктор Лектер» закончил сеанс.

***


Они с Клариссой работали на новом месте преступления, когда мобильный Уилла завибрировал. Он отошёл в сторону, позволяя экспертам развернуться во всю силу и наблюдая за работой коллеги – её не мучили видения, она не полагалась на интуицию, а лишь методично, энергично и точно прорабатывала всё, что говорили ей улики. Такая энергия и такое показное безразличие Уиллу были внове, и он, задумавшись над тем, как же ей, должно быть, не по себе от зрелища мёртвых детей с вытекшими глазами (в этот раз «он» был чудовищно неаккуратен, словно его спугнули), пропустил половину речи Фредди Лаундс, упорно заливающейся в трубке.
– Мисс Лаундс? – холодно переспросил он, и Фредди поняла, что нужно начинать сначала.
– Мистер Грэм, – наступательно Фредди иносказала всё, что он прослушал. Смысл её звонка заключался в том, чтобы подцепить немного свежих разъярённых высказываний от криминального светоча Грэма и втиснуть их меж дурнопахнущих строк очередной статьи. То удовлетворение, которая она получила, написав о визите консультанта ФБР к маньяку-убийце, уже иссякло.
– Я могу вам сказать всё, что мне известно о «Нарциссе», – хмыкнул Уилл в трубку. – Но для этого нам нужно встретиться лично, с одобрения моего начальства.
Джек схватил идею Уилла в охапку и чуть не задушил её от желания исполнить всё здесь и сейчас. Кларисса отнеслась к ней более скептично:
– Этим ты хочешь вызвать его на диалог? А не спровоцируешь ли ты его на новое убийство? И откуда ты знаешь, что подобные высказывания его заденут? – последнюю фразу она произнесла, вцепившись в него взглядом, отчего Уилл помрачнел – эта женщина, увы, тоже видела Уилла Грэма как-то по-своему, что объединяло его с глубоко несчастным и больным «Нарциссом». Во всяком случае, она постоянно – в вопросительной форме – ставила под сомнение его профессионализм и здравость суждений, хотя до нынешнего разговора он не особенно обращал на это внимание. Да он и сам – после проколов в беседах с Лектером – был готов в себе усомниться.
Откуда он знает? Это его работа!
– Он следует определённому паттерну, это мы уже выяснили. Три семьи – пауза, лёгкая смена почерка, совершенно иной район. Если не установить контакт с ним сейчас, он снова пропадёт и придётся выстраивать всё заново и на новом месте. Тут же от ярости – его снова увидели не так, как он хочет, не разглядели величия в поступках – он может сделать шаг, который его выдаст. Выдаст его мне. Потому что я его оскорблю.
Больше Старлинг ничего не говорила, на собрании тоже была весьма скупа на слова. Её мозг что-то занимало, и Грэма тоже интриговало, что.
Фредди, похоже, приняла весть о том, что «Нарцисс» – безвольный импотент, склонный к гомосексуальным контактам, имеющий проблемы с женщинами и, естественно, неспособный их удовлетворить, и от того вырезающий ячейки счастливого общества, как божье откровение. Она пылала от желания немедленно сесть, оформить всё сказанное Уиллом в более-менее непристойную речь и выложить это на сайт.
– И фотографию для большей красочности материала, – Уилл встал рядом с Фредди, и фотограф быстро нажал кнопку. Журналистка даже не стала нашпиговывать Грэма своими остротами, и снимок вышел очень резким – как яркая семейная пара, охочая до острых ощущений и впечатлений на грани фола: она улыбалась с вызовом, он – едко.
Эти гримасы на лицах красивых и злых людей врезались в его сетчатку, и он завыл в своей тёмной комнате, одержимый желанием отомстить.

***


“Oh the weather outside is frightful, but there fire is so delightful! And since we’ve no place to go – let it snow, let it snow, let it snow!”



Рождественская витрина притягивала взгляд: каруселью кружились серебристые олени, смотря друг друг в хвост, плыли по воздуху на фоне бумажного города, осыпавшегося блёстками и хрустым снегом. Пузырёк воздуха – луна – был полон звёздного света, и стекло, вымытое до невидимой прозрачности, не мешало созерцать этот свет. За другой витриной агнцы в вязаных шарфах мерцали за колышущимися гирляндами. Младенец Иисус лежал в люльке тут же, окружённый умиляющимся плюшевым стадом. Витрина в начале улицы рассыпалась на множество планет и воздушных кораблей – все в блестящей посыпке – и в голове Уилла все картины объединились: вот младенец Иисус садится на ракету и улетает на луну основывать новую колонию, а крикливые прежде ягнята тупо смотрят, как растворяется в тёмном космосе их спаситель.
В канун Рождества настала лихорадочная пора заботиться о подарках, и каждая витрина на центральной улице Балтимора приковывала к себе броским оформлением, но не помогала с выбором: что купить Молли и Уилли? Хотел ли он взять подарок для кого-либо ещё? Он боялся признаться себе в желании провести Рождество отдельно от семьи. Он совсем не привык к чётким, оформленным и грозным желаниям – своим, не чужим.
Было чертовски холодно – субтропики Балтимора не помнили такого холода с 1956 года. Словно вся природа ополчилась на празднество новорождения и стремилась затушить тёплые огни в очагах, задуть дружески горящие свечи, выставить семейный уют прочь из домов. Стоял мёрзлый транспорт, трещали оледенелые деревья, а обмороженных весельчаков во хмелю стало в разы больше.

Под руку нырнула Кларисса – витрина с куриноголовым конферансье, стоящим за микрофоном, неизменно собирала зевак. Она манила краснощёких от схватившегося морозом воздуха людей больше, чем такой же краснощёкий Христос по соседству.
– У этого оформителя ненормальное воображение, – сказала она, грея рукой нос.
Уилл пожал плечами.
– Грань между нормой и патологией весьма расплывчата.
– Ты знаешь, о чём говоришь, – Кларисса, не поворачиваясь к нему, ткнула пальцем в угол. – Вон там сладости. Красивые, ручная работа. Наверное, это подходящий подарок для человека, которого плохо знаешь… который старше и опытнее тебя.
– И не знаешь, любит он сладкое или нет.
Чуть было не добавил: люблю, но не очень сладкое.
– Кто это – «он»?
Старлинг умела задавать весьма неожиданные, неловкие вопросы, от которых неприятно схватывало дух – и умом было непонятно, почему. В этот раз простого местоимения Уиллу хватило, чтобы представить себе «Нарцисса» – вот сидит, крупный и уродливый, в новогоднем колпаке и карнавальной маске. Вот он подходит к зеркалу, и маска медленно отстаёт от лица – вместе с кожей, под которой виден её новый слой, чешуйчато-серебристый, отливающий как эта гирлянда. Он яростно бьёт по своему отражению – и осколки, будто фейерверки, разлетаются под рождественские гимны с улицы. Идёт к серой ёлке, сворачивается вокруг неё, и его сильное накачанное тело то вздымается, то опадает.
– Не та история, – пробормотал Уилл себе под нос, и когда Кларисса посмотрела на него вопросительно, махнул рукой и сказал: – Почему-то моего воображения не хватает для того, чтобы выбрать симпатичные подарки. Мысль вертится вокруг игрушек, пылесосов и духов.
Она улыбнулась:
– Пылесос – полезная вещь в хозяйстве. Не забудь ещё пару кастрюль и носки для сына.
Впервые за этот недолгий и, в общем-то, спонтанный вечер Уилл искренне рассмеялся.
Они совсем не собирались никуда выходить вместе, они просто дошли от архива до главной улицы. Они разговаривали, слова застывали в воздухе и падали наземь. Они были одеты достаточно тепло, чтобы не отвлекаться друг от друга на отрезвляющий мороз, – даже немного выпили.
Кларисса купила строгую, не праздничную, коробку элитных конфет, и Уилл вздохнул с облегчением, поняв, что дарить ему она ничего не собирается. Ему же – напротив – хотелось одарить, поддержать эту стойкую девушку во время её первого дела, противоречащего духу и букве Рождества, жизни, детству, простому человеческому счастью. Но мозг растлевали непрошенные картины, под взглядом куриной головы становилось неуютно, и прежде чем он успел придумать, как ловко продлить этот вечер, Кларисса с ним попрощалась.
Рядом с куриной головой горячим воздухом раздувался красный китайский дракон. На его лбу был выписан тот же знак, что Уилл видел красным отпечатком в доме последних жертв. Краской иероглифу послужила кровь самого маленького члена семьи, который больше никогда не получит на Рождество заводной паровоз.

***


Вспоминая о том, как скоро замкнулся Лектер в прошлый раз, Уилл чувствовал себя отчаянно и глупо. Но в его списке снова была человеческая жертва – а он им счёт уже потерял – метафорически, а на самом деле каждая жертва была зарубкой на извивах мозга. Навалившиеся тела упрямо подталкивали его к большой бездне, не смей даже вдохнуть – каждый вдох того отравленного воздуха, что он делил на этой земле с Ганнибалом, заставлял его голову кружиться, а ноги соскальзывать вниз. Но он чувствовал, что Ганнибал держит в жадных руках нужную нить, уводящую прочь навстречу свежему воздуху побед и избавлений.
– Я пытался выйти на него с помощью Фредди Лаундс. Он сделал из неё кошелёк и прислал в бюро по почте. Кошелёк из матки.
– Вещь весьма нужная. Фредди Лаундс, наконец, рождает практическую радость, – улыбнулись в ответ.
Уилл зажмурился. Время уходило, мчалось мимо так быстро, что его лихорадило от закрутившихся ледяных вихрей. «Он» ходил по одной земле с Уиллом Грэмом, пил одну воду, смотрел на одно солнце и на одну луну. Иногда они делали одни и те же вещи одновременно – ели, спали, чистили зубы, разглядывали потолок, пол и ножи на кухне. Он оставлял Уиллу Грэму новых безмолвных и вопящих, ощетинившихся тысячами ног и рук и толкавших в спину и вниз.
– Ты знаешь, зачем племена хиваро делают тсантса – сушёные головы своих врагов? Чтобы враги передали им свою силу. Тебе всегда не хватало определённости в том, чтобы быть кем-то. Может, подаренная тебе частичка Фредди Лаундс научит тебя не таиться за двойными стандартами, а быть честным перед другими и собой. Она-то никогда не скрывала свою суть.
– Если я зло потому, что посадил тебя сюда, не тебе говорить о двойных стандартах, – рот огрызался уже без участия своего владельца.
– «Я отбросил добро и зло ради бихевиоризма», – процитировал Лектер. Его глаза поймали таинственный свет, разошедшийся тонкими лучиками морщин на уголках.
И Уилл вспомнил вечер на кухне, Лектера, показывающего ему, как тонко нужно резать рыжих свиней, как прозрачен должен быть каждый ломтик имбиря, насколько раскаляется сковорода, чтобы на ней поджаривался человек – молчаливо, выпаривая нотки страха, заполняя пустые полости маслянисто-белым вином – как смотреть в глаза другому, чувствуя сладость и жар, и желать – желать чужой смерти или чужого сна, раскрытой глотки – и желать закрыть её, как усталое веко, губами. Желать избавиться от человеческих волокон внутри себя и желать принять, когда ни вино, ни разговор о божественном, ни новые куски мяса не вызывают тошноту, они вызывают жар, желание, жжение, жгучее притяжение к жестокости и тому, от кого она исходит.
Лицо Лектера странно изменилось.
– Уильям, – прошептал он ещё более непонятно и шелестяще, чем всё, что он говорил до того. – Покажи мне шрам.
Чужие жилковатые руки, на которых уже не было кольца, скользнули выпростать рубашку из брюк. Подняв её чуть выше пупка, так, что был виден щерящийся келоид, Уилл замер, ослабел. Опёрся лбом о стекло и другой какой-то личностью подумал о том, что неутомимо мерцает электронный глаз, фиксируя искристыми пикселями новый виток его безумия. Сухие пальцы Лектера провели по стеклу с нажимом, раз и два, задержались, разводя края вновь открытой раны, огладив ладонью нагое мясо, цепляющееся за борозды судьбы, а затем скользнули вниз, хищной горстью, и Уилл на выдохе – последний сладко-ядовитый воздух – оторвался от стекла. Его вело, влекло обратно, вниз и за барьер, сквозь затуманенное стекло и набухшие трещины, которыми распадался пол. Как он выглядел в глазах Лектера – сгорающий изнутри факел, рубашка в клетку, сорок расплавившихся в топке лет, кровь прилила ко всему телу, на дне которого кипели слёзы и ненависть. Как он выглядел для электронного глаза – посетитель, недопустимо близко подошедший к стеклу и отошедший резко мгновения спустя. Мелко подрагивающими пальцами – уже для себя – Уилл подобрал края рубашки и механически заткнул её в брюки. Не мог смотреть из-за обломков обрушившихся фортов на сузившуюся до одного тела тьму, что расшатала главные башни, открыла ворота и встала на пороге. На заднем фоне грохотало: «Отойдите от стекла, отойдите от него, вы слишком близко подошли к нему».
– Уилл, – попробовал на языке Лектер, – Уилл, мне уже нечего сказать тебе, Уилл.
Бесчувственно запустив руку в волосы, Уилл Грэм бросился прочь из лабиринта.





Scriptum.


Ситуация подгоняла. Нужно было добраться до «него» быстрее, чем он установит связь с Лектером. Нужно было добраться до «него» быстрее, чем он убьёт дочь губернатора – под новыми настенными письменами маньяка остались растерзанные им тела, женские страдания (сам губернатор в то время давал комментарии прессе по поводу очередной чрезвычайной ситуации) и не осталось ни следа маленькой девочки. На ФБР, полицию, каждое ведомство защиты закона и порядка набросились в одночасье. Кроуфорд-громовержец божественными пинками посылал колесницы с агентами во все части города.

Ганнибал сказал: «Как только ты поймёшь, как он выбирает своих жертв, ты найдёшь выход». Уилл сидел в гостиной семьи Клеменс и пытался настроиться на рабочий лад, просматривая видеозаписи с любительской камеры, из которых был смонтирован нелепый фильм «Жизнь с Клеменсами». Этой девочки, этого белобрысого мальчика, вечно насупленного, как Уилли (какой злой судьбой имя ребёнка совпало с именем самого Грэма?), этой счастливой пары уже не было в живых. Их видео превратилось в эпитафию не самого торжественного содержания. «Джонни, кто хватает тосты теми же руками, которыми ковырял в носу?» – выбито на могиле главы семейства. «Ну пааап», – последние известные слова хмурого Джонни.
– Эта запись – важна, – Уилл говорил вслух, обнаружив, что представив собеседника – вон в том кресле напротив (вообразив телесными его начищенные туфли и платок, едва кажущий край из кармана) – так вот, представив собеседника, было легче и привычнее излагать кипящие мысли. По счастью, в комнате не осталось целых зеркал – а иначе он рано или поздно увидел бы лицо своего оппонента.
– Почему она важна, Уильям? – как прежде холёные руки сложились в неприступный замок; носок туфли покачивался, завораживая и задавая мыслям нужный темп.
– Потому что он тоже смотрел их, я знаю это, – Уилл придержал руками маятник, ходящий от одного виска к другому – тот срывался на ненужные события и ассоциации. – Смотрел их так, как я сейчас смотрю. Только однажды, когда его спугнули, он не стал смотреть записи после убийства.
– Кто же его спугнул?
– Ему позвонили. Кто-то знал его телефон и позвонил ему. Звонок в таком густонаселённом районе очень сложно отследить, – догадки, принимая поддержку фактов, текли вольготно, и наполняли Уилла холодом.
Откуда ты знаешь.
– Отлично, – сказали туфли. – Но что с записью?
– Эти семейные фильмы – смешные, глупые и искренние. Они недостаточно хороши для него, – предположения метались, как птички над зерном, поднятые хищником. Нужно было продолжать, пока хищник не потерял к ним интерес.
– Судя по всему, он отлично ориентировался в каждом из домов. Двигался быстро, эффективно, не путался в комнатах. Всегда брал с собой необходимые для взлома двери инструменты. Всегда, кроме случая с семьёй Клеменс.
– Почему что-то не так с семьёй Клеменс?
– Потому что дверь была совсем простой. Для такой двери не нужен был лом, которым он потом пробил голову Джеку Клеменсу. Нужно было только взрезать стекло и повернуть ручку.
– А он выбил стекло, наделал шума… – руки прошлись по бортам дорогого пиджака, стряхивая вековую серную пыль.
– … разметал всю семью по дому. В этот раз всё было сложнее, пришлось потрудиться. А потом ему позвонили, и его обуяла настоящая паника. Он думал, что о нём знают все.
– И затаился. Может, его даже посетила дурная мысль всё бросить. Пока не вышла грязная статья Фредди Лаундс…
Уилл нарезал вокруг кресла концентрические круги с всё суживающимся радиусом. Он был в ударе.
– …и напомнила ему о метаморфозах. О том, что его, как прежде, видели предвзято. А он хотел выглядеть великим – он хотел переродиться. И тут какая-то писака, тварь, и мерзкий следак, ублюдок, ненавижу его, он сам – пидор и импотент; не понимает величия, не видит ничего дальше собственного носа, глянцевые лица с жёлтых страниц, я убью всех, кто усомнится в величии красного дракона!
Комната закружилась от вихрей, вздыбивших пол – многорукий и многорогий дракон о семи головах, затмивший солнце, вспрял и навис огромной глыбой над упрямо сидящей фигурой и вцепившимся в спинку кресла человеком. Monstrum horrendum, informe, ingens… Взвились пламенные языки и совсем близко махнули веером стальные когти. Мёртвые тела прибило к разламывающемуся потолку легко и стремительно, словно взбитую вулканическую взвесь. В их бесчисленных мёртвых глазах отражались бесчисленные голые туши, драматически разворачивающиеся во всю мощь – финальный кадр эпопеи о силе и славе. Они были нечеловечески сильны и наги, возбуждены и беспощадны. «Ты дерьмо, забывшее о преображении, дерьмо!» – грохотало в комнате, отскакивая от каждого выломанного кирпича. А тела вдруг потекли багряной краской, заливая всё вокруг потоками, и руки его, и слепые глаза его, и текло по позвоночнику, и неприятно стекало дальше, по ногам, собираясь чёрными, сверкающими в лунной ночи озерцами. Преображение питалось плотью и кровью, и самой драгоценной кровью для него была не флегма червей, а королевская кровь великого архитектора.
Уилл прилёг грудью на спинку и почувствовал, что сквозь уголки его плотно сжатых губ просачивается едкий желудочный сок.
– Только не на костюм, Уильям, – сказал Лектер.

***


Всю обратную дорогу Уиллу казалось, что кто-то внимательно смотрит за ним, стараясь не наступить на его напряжённую тень. Внутренняя тревога достигла своего пика, но Уилл считал необходимым условием выживания в сложившейся ситуации обмен чувства самосохранения на равнодушие к себе: как если бы в этой драме он был сторонним визитёром.
«Я удостоилась великой чести», – предсмертно рыдала запись голоса Фредди в кабинете ФБР, – «Дракон перекусит твоё тонкое голодное горло, Уилл Грэм». Тогда они узнали, что «он» называет себя Драконом. В мешочке из матки лежало его послание. В послании он обещал Уиллу Грэму расплату, уравновешенную с тяжестью его лжи.

В номере было оглушительно пусто. Там стоял стол, на котором стояли фотографии, с которых улыбалась семья. Там стояла – какая по счёту? – новая жизнь Уилла Грэма. Такая короткая? И зачем он возит с собой эти фотографии, с тяжёлыми рамками и подставками, фотографии, столь уверенно выдающиеся над столешницей? Ему хватает честности перед собой не целовать их в некогда живые, но остановленные вспышкой улыбки. Ему хватает честности сказать: я устал. Он бы определённо не выдержал своего многоглазого взгляда из накрошенных в их глазницы зеркал.
Уилл в задумчивости водил пальцем по глади блестящего диска с подписью. У ногтя топорщился заусенец – угрожающе и непримиримо; Уилл дёрнул его слишком сильно, сняв полоску здоровой, нужной ещё кожи. Другая запись в наушниках - реальная и материальная - гудела парой голосов, женским и мужским. Часом позже стёкла очков поймали прищур зари - к утру его страхи и ярости почти истаяли.
Мыслить и бояться – ночной промысел.
Почему он разбил стеклянную дверь ломом, разбудив всю семью, а не вырезал неслышно аккуратный круг? Потому что на видеозаписи была другая, старая дверь. Клеменсы пригласили мастера сменить её вместе с замком два месяца назад. Он выбрал их более двух месяцев назад, он выбрал их, увидев теснящие друг друга счастливые лица на экране.
Дракон любил искусство – записывал речи-манифесты, смотрел фильмы, снимал фильмы. Монтировал фильмы? Добавлял новые кадры – возбуждённая плоть на фоне распластанных трупов? Да, думаю, да, думал он.
Все эти шорохи мыслей, скользящих внутри головы до злополучной минуты, оказались не важны. Они были спасательными кругами, оставленными покачиваться в безбрежности прошедшего дня. Уилл три раза глубоко вдохнул, проигрывая, как дисковую запись, отжившие своё события. Одно воспоминание напластовывалось на другое, на третье, врезалось острым краем, единственное оставалось прежним – тишайший, нечеловеческий вой, сопровождавший мелькающие со сверхскоростью кадры. Он, оказывается, был способен издавать и такие звуки. В одиночестве не перед кем было вести себя «по-мужски».

Тогда, часами ранее, очутившись на улице после приступа, Уилл позвонил Кроуфорду, и тот поставил на дыбы весь отдел. Предстояла новая работа, не время ли посоветоваться с доктором Лектером? Но только не лицом к лицу. Больше всего сейчас ему хотелось застать Лектера спящим – постоять, зарядиться безумием и уйти. Ганнибал знал, как звали Дракона. Он уже установил с ним связь – и ни за что не сказал бы ему, Уиллу Грэму. Но если Чилтон всё ещё нарушает границы личного пространства своих смертельных «пациентов» и записывает каждый их вдох-выдох, то…
Один он не справится, нужна отдача всего отдела, чтобы тот рассыпался в поисках неведомого человека, монтировавшего наивные фильмы – на дисках не было никаких маркировок, но возможно, специалисты бы смогли определить, кем был тот великий режиссёр.
Но сначала Балтиморская клиника. Потратив пару часов на тяжёлый сон после сна наяву, нахлынувшего приступом в доме Клеменсов, Уилл отправился к притягивавшему его зданию.

В кабинете Чилтона сдерживаемая прежде амбициозность владельца прорвалась кричаще-обиженной фалличностью. Трость в руках владельца, странные толстые колонны, подобный огурцу выродок постмодерна посреди помещения, скруглённые шкафы, к стёклам которых прилепились обложками монографии, написанные Ф. Чилтоном, журналы, включающие в себя статьи Ф. Чилтона, вытянутые награды за популяризацию науки, звездопадом обрушившиеся на Ф. Чилтона от сомнительных научных обществ. Тем не менее, Уилл был уверен, что в научном плане по популярности доктор Лектер обставил Ф.Чилтона по всем номинациям – до того, как Уилл первый раз после заключения посетил клинику, он внимательно изучил феномен доктора Лектера, просматривая интернет-страницы, газеты и мнения людей. Доктору Лектеру слали всё – от влажных трусов до консультативных вопросов от высоких умов. По отношению же к Уиллу Грэму женщины-поклонницы были настроены враждебно: он выступал главным свидетелем по делу Лектера и был чуть ли не единственным выжившим потерпевшим.
Потому что доктор Ганнибал-каннибал Лектер совратил агента Уилла Грэма, а агент Уилл Грэм совратил доктора Ганнибала-каннибала Лектера, мечтала написать покойная Фредди Лаундс, но Джек Кроуфорд обещал вырвать ей руки с рёбрами и лёгкими, если хоть краем уха услышит где-либо нечто подобное. « – Я был пациентом доктором Лектера, работал под прикрытием и пострадал от его преступных действий», – говорил Уилл на процессе под траурные марши, хоронящие его влечения, и под тёмную кайму под глазами безразличного ко всему и всем Ганнибала.
Уилл вынырнул из воспоминания, захлебнувшись им. Слишком глубоко. Диск под его пальцами треснул.
Другой Уилл Грэм, младше его на несколько часов, протёр очки и уставился на Чилтона, который жестом предложил ему сесть, «а то упадёте».
– Что я имею сказать, – хрустнул суставами доктор и показал белоснежные зубы. Погладил трость, оглядел кабинет, как бы приглашая взгляд Уилла проследовать за ним и оценить профессиональные достижения, и упорно держал драматическую паузу. Тот всё не оценивал и ждал сигнала, позволяющего ступить прочь из скверного мира, в котором буксовало его перекормленное прошлым воображение. Чилтон сдался первым.
– В качестве преамбулы, скажу вам, агент Грэм, что доктор Лектер напел мне, что… знает имя убийцы и имя похитителя губернаторской дочери. Но отказывается беседовать об этом в клинике и не с губернатором. Очень удачную жертву на этот раз выбрал Дракон… доктор Лектер может отужинать с самим главой.
– Я вполне допускаю, что Ганнибал уже связывался с убийцей. И допускаю, что по телефону.
– Это очень интересно, да, – Чилтон потёр рука об руку, – но отсюда доктор Лектер звонил только своему адвокату. Уж не знаю, как он мог звонить убийце, звонил ли ему кто, и кто это был. Однако я владею информацией, которая может вас заинтересовать даже больше. Она… более личного характера.

Он предложил Уиллу один из наушников и дразняще погладил клавишу. Уилл непонимающе вставил пуговку наушника в ухо.
Чилтон включил запись:
Он стабильно посещает места убийств – и, если учитывать новые преступления, у него нет алиби. Кроме ужина - однажды в кругу семьи - но показаний самых близких членов семьи недостаточно… в такой ситуации, это, скорее, антисвидетельства. Следя за ним, я вышла на места рядом с домами, где он «высиживал» свои убийства. Доктор Лектер, я не до конца понимаю, но… но то, что вырисовывается – ужасно.
Доктор Лектер, которого Уилл видел перед собой на пике обаяния, доктор Лектер, позволивший себе лукавую усмешку и тёплый взгляд, который послышался в его голосе, сказал:
– Вы никогда не задумывались о том, что влечёт человека к такой психически грязной работе? Почему вместо того чтобы проверять масло на тосол, он погружает пальцы в трупный воск? Вместо того чтобы копаться в моторах лодок, он ворошит сердце тьмы? И как он способен настолько точно понимать механизмы убийства? В конце концов, вопрос заключается в следующем: как обычный коп смог первым раскрыть меня?
– Нужно рассказать об этом Джеку Кроуфорду.
– Агент Старлинг, при всём уважении, однажды он уже попал во внешне подобную ситуацию – по моей, признаюсь, вине. И если вы слышали небольшую историю о мальчике и льве, вернее, о мальчике и волке…

Щёлкнула кнопка, и Чилтон самодовольно расслабился в кресле. Уилл же, напротив, застыл камнем и только невнятные слова пытались прорваться, как из глотки горгульи.
– Думаю, вы отлично понимаете, о ком идёт речь, мистер Грэм.
– Такая же ложь, как и тогда, – наконец выдавил он.
– Не знаю, чему и кому верить в этом мире, мистер Грэм, – почти пропел Чилтон. – Ну не глупо ли использовать один и тот же приём дважды? Неужто агент Старлинг настолько некомпетентна?
– Приём один – обьекты разные, – Уилл резко встал. – Спасибо, что поделились, доктор. Вы знаете Ганнибала Лектера, я знаю Ганнибала Лектера, агент Старлинг его не знает. Могу я надеяться на вашу помощь?
– А иначе вы вставите мне в глаза дополнительные линзы? – рассмеялся Чилтон, но умолк. – Но вам бы, конечно, не хотелось, чтобы агент Старлинг узнала доктора Лектера.
Уилл нахмурился и вышел и кабинета.
Уилл сидел, растворившись в голосах, и его чувства ползли, как снулые черви.



продолжение в комментариях.
упд: главы:
4. Intermedia
5. Logos
6. Гипнос
7. Как я научился молчать.
эпилогом будет:


я думала, что оно - письмо - не влияет, а сейчас, дописав наконец, получила минутную истерику - рыдания сквозь хохот. интересно, каким подводным течением оно на самом деле работает.
запись создана: 21.04.2015 в 14:19

@темы: творец - всему делу конец, конебал, ганнибал, hannigram, hannibal, fanfiction

URL
Комментарии
2015-05-01 в 15:04 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Глава 4. Intermedia. 1

URL
2015-05-01 в 15:07 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Глава 4. Intermedia. 2

URL
2015-05-15 в 03:01 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Глава 5. Logos

URL
2015-05-15 в 03:04 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Глава 5. Logos. 2

URL
2015-05-15 в 03:06 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Глава 6. Гипнос

URL
2015-05-18 в 02:46 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Как я научился молчать. 1

URL
2015-05-18 в 02:47 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
Как я научился молчать. 2

URL
2015-05-18 в 14:41 

оку
make wine, not war
Я уж и не знаю, что ты переделывала, не помню, как было, но текст просто обалденный! Невозможно не перечитывать.
Сейчас, когда ты переписала, будешь довольна собой и возьмешься за новое?

2015-05-18 в 15:40 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, меня так не удовлетворял конец - в деталях; конец, в общем-то, я ощутимо пофиксил, в тех самых деталях, событийно ничего не изменилось.
куда мне пока новое (только для фб), я а) этим, оказывается, пришибся неплохо на подсознательном уровне б) пока новый сезон не увижу, не знаю, какие координаты будут даны.
а ещё мне тут написали - мне тяжело вас читать, ЗАЧЕМ вы так пишете? чтобы смутить умственно-отсталых? над "зачем" хохотал минуты три - в копилку гениальных вопросов к "о чём пишешь" и "чё пишешь".

URL
2015-05-18 в 19:29 

оку
make wine, not war
этим, оказывается, пришибся неплохо на подсознательном уровне
а в чем выражается?
мне тяжело вас читать, ЗАЧЕМ вы так пишете
)))))очаровательно!

2015-05-18 в 23:08 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
а в чем выражается?
см. пост: поставив точку, я разрыдалась и сразу же расхохоталась, и сидела так с минуту - оказывается, внутри было сильное напряжение.
а сегодня была у остеопата по поводу того, что голова дурная и шея не вертится, а он мне, ко всему прочему, заявил, что внутри у меня невероятно много эмоций, чуть ли не звеню, и их надо учиться выпускать. нечисто что-то в эмосфере.)

URL
2015-05-19 в 08:25 

оку
make wine, not war
внутри у меня невероятно много эмоций
кто бы сомневался)
ну так, блин, пиши!!! так и выпустишь
хоть что-нибудь пиши
стихи сочиняй, если по ганнибалу не хочешь

2015-05-19 в 15:14 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, ты в фб не хочешь участвовать?)
они так не выпускаются, а нагнетаются.

URL
2015-05-19 в 15:37 

оку
make wine, not war
Если хочешь, пошли.

Ничего себе) а у меня выпускаются

2015-05-19 в 16:03 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, я туда уже записался, но мне нудно. а ты так прекрасна - как тебя не позвали? к тому же, у тебя прекрасный вкус, а мы решили мутить что-то эстетски заряженное, а не про психиатрическую клинику.
здесь открывают доступ после записи: hannibal-nbc.diary.ru/p203522408.htm?from=last&...

у меня с эмоциями полное ололо, при том, что они в норме должны быть моим главным инструментом для взаимодействия с миром.

URL
2015-05-19 в 16:19 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
URL
2015-05-19 в 16:54 

оку
make wine, not war
Ensdigry, так они у тебя и есть главный инструмент, правда для внутреннего взаимодействия)

я очень рада. что ты мои иллюстрации так высоко ценишь, поверь, я твои тексты люблю не меньше, т.е. очень люблю, но. раз не позвали, значит, не особо хотят видеть, а напрашиваться мне как-то стремно
зато у вас там прекрасный артер Челси, у нее огромный творческий выход ( в отличие от меня), с ней точно не пропадете)
но если ты не против, я нарисую к твоим текстам, которые ты сделаешь на фб, просто для тебя (и себя) нарисую, не для битвы
пришли мне, когда напишешь, или частями в процессе, хорошо?

2015-05-19 в 17:15 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, это не "напрашиваться", я так понимаю, они просматривали фикбук и прошлые выкладки команды конебала, докторов же не смотрели - поэтому не заметили и не позвали. пост набора нужен для того, чтобы собрать тех, кого пропустили по недоразумению, и найти ещё желающих.
я могу сама за тебя написать, давай?
но если ты не против, я нарисую к твоим текстам, которые ты сделаешь на фб, просто для тебя (и себя) нарисую, не для битвы
тут по умолчанию установка "на всё от вас согласен".
пришли мне, когда напишешь, или частями в процессе, хорошо?
да.

URL
2015-05-19 в 19:04 

оку
make wine, not war
не нужно писать, спасибо :kiss: мои арты появляются в обзорах регулярно(кроме артов с фб, на которые ссылку не разместили, даже после того, как я специально написала обзорщикам), так что орги команды их видели, поэтому работать в таких условиях (под условиями я имею в виду мой собственный эмоциональный фон, связанный со всей этой ситуацией) мне будет не в радость
но вот для тебя я нарисую с удовольствием

2015-05-19 в 19:15 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, ах ты гордец-удалец.
гордость требует сил, гордость - это хорошо. тогда оставим эту затею.)

URL
2015-05-19 в 19:55 

оку
make wine, not war
это не гордость, это комплексы)))
скажи мне, ты смотрела Охоту? посмотри уже и поделись эмоцией

2015-05-19 в 20:31 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, я смотрела, два раза, тяжёлое кино. особенно на второй раз, зная - и предчувствовав, - альтернативную концовку.
это подвешенное состояние, разъедающее изгойничество, этот страх и социальное клеймо будет на герое всю жизнь; даже если он уедет на другую сторону шара, оно догонит его и там - оно уже внутри. а ведь всякой разумной божьей твари хочется, чтобы знали не истину если, то правду о нём, а ему, достойному человеку, отказывают в этой простой малости.
именно тогда я была сражена актёрским талантом господина миккельсена.
а ещё мне показалось, что брат у сестрёнки не прост, а если показалось - значит, показывали.

URL
2015-05-19 в 21:03 

оку
make wine, not war
не прост, раз стрелял в Лукаса, насколько не прост может быть агрессивный подросток, способный на убийство животного и попытку убийства человека
я сегодня пересмотрела любимые сцены: в супермаркете и примирительный ужин
альтернативная концовка абсолютно укладывается в фильм, она для меня логически и эмоционально единственно верная

2015-05-19 в 21:15 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, он и по отношению к своей сестре не прост.
сцена в супермаркете - да, очень понравилась. как и любая сцена, где не сдаются.

URL
2015-05-20 в 07:10 

оку
make wine, not war
он и по отношению к своей сестре не прост в какой момент ты это поняла? (увидела?)

я имею в виду сцену, где его выбрасывают из супермаркета и швыряют в голову банки

2015-05-20 в 09:08 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, а мне нравится там, где он разворачивается и даёт им по щщам.
да, я это увидела. мне подумалось, что режиссёр это тоже показывал, неявно, но. и я такая не одна.

URL
2015-05-20 в 09:49 

оку
make wine, not war
неявно, но что-то тебя вед натолкнула на эту мысль?я читала споры и рассуждения на тему, что брат питает к кларе небратские чувства, что он-де нарочно показал ей порно, что как-то особо смотрел на нее во время украшения торта...

2015-05-20 в 09:52 

оку
make wine, not war
не подумай, что, спрашивая, я спорю с тобой
мне просто интересно, каким образом ты читаешь (а по сути интерпретируешь) эмоции

2015-05-20 в 16:33 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, мне показалось, что его взгляд(ы) были акцентированы режиссёром иначе, чем переживания отца и матери.
более интимно, укромно, один на один, протяжённо и тихо. он не шёл на прямую конфронтацию - и потому, что он мелкий агрессивный, а следовательно трусливо-осторожный хрен, и почему ещё? почему он взял ружьё - вступиться за честь сестры, ведь лицемерные взрослые простили-де, кому ещё правосудие вершить, или потому, что он себя так "очищает"? мне почему-то увиделся личный стыд и личная ревность.
ребёнок откуда узнал, что у кого встаёт и чего вытекает? могла сама залезть братику в телефон, это несложно и хочется невозможно, тем более если там игры есть, и случайно увидеть. а если не сама и не случайно?

URL
2015-05-21 в 06:52 

оку
make wine, not war
Ensdigry, короче, маньяк растет у всего города под носом, а мучают бедного лукаса)

2015-05-21 в 15:32 

Ensdigry
Изо, что ты так безобразно ищешь?
оку, ты не согласна, да?)

URL
2015-05-21 в 16:45 

оку
make wine, not war
я очень даже согласна, что такое вполне возможно, хотя сама вижу другое
но мне интересней твои мысли слушать, своих у меня немного)

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Dasein.

главная